Георгий Адамович

За все, за все спасибо

За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье.
За равнодушно — светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».
Нет доли сладостней — все потерять.
Нет радостней судьбы — скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать,
Устав дышать,
Без сил, без денег,
Без любви, в Париже… 

Ольга Берггольц

Осень

Мне осень озерного края,

как милая ноша, легка.

Уж яблочным соком играя,

веселая плоть налита.

Мы взяли наш сад на поруки,

мы зрелостью окружены,

мы слышим плодов перестуки,

сорвавшихся с вышины.

Ты скажешь, что падает время,

как яблоко ночью в саду,

как изморозь пала на темя

в каком неизвестно году...

Но круглое и золотое,

как будто одна из планет,

но яблоко молодое

тебе протяну я в ответ.

Оно запотело немного

от теплой руки и огня...

Прими его как тревогу,

как первый упрек от меня.

 

1929

Эмма Мошковская, "Слон"

Канатом привязали

Огромного слона,

Цепями приковали

У толстого столба.

Словами приказали

Огромномy слонy:

— Не уходить! — сказали.
Ушел он. Почемy?

Я к тоненькой тростиночке
Привязывал слона.

За тоненькую ниточкy —
За добрые слова:

— Роднуша слон!

Хороший слон! Ты жди, не уходи!
И слон — он не уходит.
Не может он уйти!

Пастернак

Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.

1946 г.

Ленинград, Мандельштам

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Жираф, Гумилев

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
— Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Олег Григорьев

Сидел я в камере-одиночке,
А какая-то девушка сидела выше.
Говорит: "Похлопай себя ладошкой,
Чтобы я тебя слышала".

Она мне спустила на нитке
Локон своих волос.
А я был острижен наголо,
Зато щетиной порос.

Я вылепил ей из хлеба
Человечка мужского,
Она к нему прилепила
Человечка другого.

К его голове я приклеил
Локон её волос.
Потом нас по разным точкам
Тесный "столыпин" развёз.

А тех человечков с полки
Ночью украла крыса:
Один человечек в локонах,
Другой человечек лысый.

...

Жену свою я не хаю
И никогда не брошу ее.
Это со мной она стала плохая,
А взял-то ее я хорошую.

...

Горькие, длинные слезы из глаз по щекам на плечи
Как парафин из свечек
Каплют,
Пол протыкают,
Соседи снизу визжат —
Слезы мои черепа им насквозь прожигают.

А семечки от яблоков
Решил я закопать.
Не надо будет яблоки
На рынке покупать.

Один человек жил боком,
Другой — спиной,
А Сатана представлялся Богом,
А Бог прикидывался Сатаной.

А семечки от яблоков
Решил я растоптать —
Не надо будет яблоки
С веток собирать.

...

Человек в моей голове поселился,
Двигает мебелью, кашляет и ругается.
Ходит из угла в угол по комнате,
Голова моя из стороны в сторону качается.

Я травлю его спиртом и кодеином.
Выкуриваю гашишем и табаком.
А он опрокидывает ящики с инструментами,
И вбивает гвозди в затылок молотком.

...

Всю ночь Петров в тифу горел,

А к утру стал холодным.

Его из зоны унесли,

И стал Петров свободным.

...

Стали лужи хрустящими,
Мороз все сильней и сильней,
Прохожие падают чаще
И - по возгласам - все больней.
А завтра выпадет снег,
И будет зима целый век.

...

Далеко зашел я в искусстве

Мимикрии и камуфляжа -

Пишу - большая капуста,

Думая - крупная кража.

...

Чтоб на льду не растянуться

Лег Сазонов на живот:

Ведь не может поскользнуться,

Кто не ходит, а ползет.

...

Сизов умер.

Но ожил снова.

Сизова скрутили,

Сизова связали,

Похоронили живого.

...

Как у крупной птицы

Отрастил я крылья.

У соседей лица

Вытянулись в рылья.

...

Люди куда-то стоят - прямо, потом назад, 

В подворотню, сквозь дом, 

В угол и снова кругом. 

Мы проверили с другом: 

Ни лавки, ни продавца. 

Люди просто стоят друг за другом 

Без начала и без конца. 

Александр Месропян

что слышно в широком шуме дубовых крон

что скажешь врачу если завтра пойдешь к врачу

что ночь наступает сразу со всех сторон

как это      как сам не знаю чего хочу

что вертится слово какое-то на языке

что совесть какая-то мучает ни за что

всю ночь вспоминал о невнятном бухом мужике

одетом в какого-то цвета пальто-шмальто

спросил закурить и прошамкал Ну, как ты брат?

Кого-нибудь видел из наших?      Давай      Спешу

потом обернулся         Эй, слушай, ты не виноват 

что дальше не разобрал сквозь широкий шум

<…>

вот вам причины рисуя ангелов

не отказываться от ярких красок

1. даже рисуя ангелов

2. нам все равно зима

3. нас все равно не спасти

4. четверть века назад в метро напротив меня

сидела мулатка на девятом уже наверное месяце

с красным шарфом и такими глазами

что я как дурак проехал до юго-западной

и долго потом не мог понять что я здесь делаю

5. до сих пор не понимаю

6. пакет разорвался и мандарины рассыпались

7. сосед Мыкола забил к Новому году свинью

и сквозь прибывающий снег

все равно

проступает кровь

8. ангелы есть

9. смутно и совсем не холодно

10. их все равно не спасти

и т. д.

n. все равно

<…>

проснулся от кашля      и больше уснуть не вышло

негромко оделся и просто пошел вдоль канала

от дома на запад      хотел насовсем      но неважно

над смутной водой в пять утра никого не летало

трава была мертвою   хрупкой      любви не хватило

всё вовремя остановить      никогда не хватало

он помнил слова   но никак не мог вспомнить мотива

и это достало его      а кого б не достало

 

земля холодна была и велика         не по росту

вас там не стояло      а я там живу по привычке

и он возвратился      нет   не испугался      а просто

закончились спички         сказал что закончились   спички

Александр Месропян

 в пространстве Армении речь мне моя не впрок

как после потопа першит в пересохшем горле
как вызубрив вечером утром забыл урок
и грифельный мрак за спиной и базарный город

во времени длинном уже далеки и кровь
уже горяча но еще не настолько больно
чтоб эту привитую к черствым камням любовь
душой не кривя можно было назвать любовью

о чем же тогда? я бы мог и не тратить слов
но только теперь словно за руку взял Вергилий
из возраста страха темных пустых углов
я перехожу в возраст страха пустых усилий

как просто построить маленькую страну
сначала большую строишь
потом теряешь
теряешь
теряешь
теряешь
еще теряешь
и получаешь в итоге маленькую страну

похоже судьба не стоит сказанного о ней
о чем же тогда? о вере? о птице достигшей брега?
но это почти случайность даже для оных дней
похоже и впрямь кроме смерти смертному нет ночлега

и время руин длиннее чем длинный мотив зурны
длиннее чем оправданье когда оправдаться нечем
так долго что успеваешь не только поверить в сны
но даже запомнить несколько слов этой древней речи

правда не впрок в пространстве диаспоры степь да снег
я выживу постепенно запомнить всех безымянно
как после потопа как женщину вернее как жест бог-с-ней
за час с небольшим полета с конфеткой мятной

(1989)

"Фауст": впечатления

Я ожидала от "Фауста" зашедшей в тупик жажды абсолюта, которая толкает на крайности. Пока наблюдаю скучающего самоуверенного мудака, который не удосужился в юности вкусить прелестей разгульной жизни и поддался на нелепейшую провокацию. Но с какой гордыней... Любой герой Осаму Дадзая, какам бы жалким он ни был, приятнее чванливого профессора с высоким ЧСВ. И, несмотря на мое недоумение, тоска и жалость профессора к себе настолько relatable, что я пока продолжаю читать. 

Бескомпромиссный Илья Валерьевич

не стану скрывать –
мне нравятся революции
охотно признаюсь –
мое любимое божество –
Шива, Разрушитель Миров
(я видел его однажды
во время кислотного трипа
в черно-оранжевом небе
жонглирующего черепами вселенных)

мне противны те, кто цепляются
за утлые остовы
человеческих иллюзий –
социальное положение, нацию,
расу, империю, церковь, так называемые
незыблемые научные истины
или семейные ценности

в конце концов, они, разумеется,
все равно побеждают

Хотя часть из них гибнет,
рассеченная сверкающей ваджрой,
новые выползают из земли,
словно черви после дождя

однако тот волшебный миг,
когда они корчатся в ужасе
в потревоженной навозной куче!

как жаль, что за короткую
человеческую жизнь
такое можно увидеть
от силы два-три раза

*

в период
борьбы с длинными волосами
в школе
где я учился
директриса
выставляла у входа
патруль
из числа сознательных комсомольцев
вооруженных ножницами

комсомольцы
отлавливали волосатиков
и отсекали им локоны
с одной стороны головы
после чего
жертва
была вынуждена
бежать в парикмахерскую
и стричься
под уставной полубокс

я тоже был волосатиком

лязг холодных ножниц

я до сих пор слышу его
у себя над ухом
днем и ночью
чувствую
прикосновение холодного металла
к коже
вскакиваю с криком
в середине ночи

включаю телевизор
и слышу металлический лязг
читаю иную статью в газете
и прикрываю рукой
ухо

люди с ножницами
любители символической кастрации
завистливые импотенты
хозяева трусливых маленьких гильотин

вам не хватило смелости
сразу отрезать мне голову

рано или поздно
наступит время
расплаты за педагогические ошибки

*

деньги – это фантики
от будущих конфет
фантиков можно напечатать сколько угодно
конфет все равно на всех не хватит

с перекошенными лицами
с хитрыми улыбками
с идиотскими ухмылками
они едут менять свои фантики
на другие фантики
вкладывать фантики в предприятия
по производству фантиков
приобретать фантики
которые приносят в год по четырнадцать новых
фантиков

вцепившись костлявыми пальцами в груду фантиков
раскрыв беззубые рты
в предсмертном крике
встретят неумолимый взгляд

Творца Миров
Господина Вечности

*

время ускоряется
но мы не замечаем этого
потому что ускоряемся вместе с ним
пространство сжимается
но мы и этого не замечаем
потому что тоже сжимаемся

(сравните восторг, испытанный Колумбом при виде песчаных берегов Сан-Сальвадора, и безразличие, которое испытывает господин Лекок, член совета директоров из Страсбурга, каждый раз когда колеса его «Конкорда» касаются ВПП аэропорта им. Кеннеди)

пока у нас был Бог
мы обладали вечностью
которая не ускоряется
и не сжимается
с ее помощью мы могли измерять
пространство & время

но с тех пор Бог умер
тамагочи в кармане у рассеянной девочки
мы мечемся с все возрастающей скоростью
в крохотной тесной Вселенной
переполненной просроченными желаниями
и отложенным на завтра счастьем

Пелевин

Два матроса в лесу
обращаются к ветру и сумраку‚
Рассекают листву
жёсткой кожей широких плечей.
Их сердца далеко‚
под ремнями‚ патронными сумками‚
А их ноги‚ как сваи‚
спускаются в сточный ручей.
Император устал.
Ведь дорога от леса до города —
Это локтем поддых
и ещё на колене ушиб‚
Чьи-то лица в кустах‚
санитары‚ плюющие в бороду‚
И другие плоды
разложения русской души.
Он не слышит ни клятв‚
ни фальшивых советов зажмуриться‚
Ни их «ёб твою мать»‚
ни как бьётся о землю приклад —
Император прощается
с лесом‚ закатом и улицей‚
И ему наплевать
на всё то‚ что о нём говорят.
Он им крикнет с пенька:
«In the midst of this stillness and sorrow,
In these days of distrust
may be all can be changed — who can tell?
Who can tell what will come
to replace our visions tomorrow
And to judge our past?»
Вот теперь я сказал‚ что хотел.

Поль Элюар

Наступает рассвет я люблю тебя в жилах моих
еще ночь
Я всю ночь смотрел на тебя
Мне так много еще предстоит угадать
Я в спасительность сумрака верю
Он вручает мне власть
Окутать любовью тебя
Разжечь в тебе жажду
Жить в глубинах моей неподвижности
Твою сущность раскрыть
Избавленье тебе принести и тебя потерять
Днем невидимо пламя.

Ты уйдешь и откроются двери в рассвет
Ты уйдешь и откроются двери в меня.

(Перевод М. Н. Ваксмахера)

Тумас Транстремер "Вермеер"

Крыши у мира нет. Есть – стена, сделай шаг –
и начинается шум, таверна
со смехом и руганью, бой часов и битье по зубам, свояк
с поехавшей крышей, пред коим дрожат безмерно.

Дикий взрыв и топот опоздавших спасателей. Корабли,
надутые ветром и важностью. Деньги, стремящиеся в основе
своей не к тем людям. Претензии, что легли
на претензии. Тюльпаны в поту от предчувствий соцветной крови.

С этого места, сквозь стену – прямехонько в мастерскую,
в мгновенье, живущее дальше само
собой. "Урок музыки" и (я рискую
ошибиться) "Женщина в голубом, читающая письмо" –
она на восьмом месяце, у нее два сердца, но вера
одна. Позади нее карта какой-то Terra

Incognita... Дыхание замирает... Неизвестная голубая
драпировка сливается с креслами. Золотые
гвозди врываются в комнату, застывая
в воздухе, как не забитые, а – влитые.

Уши заложены от глубины и высоты одновременно.
Это – давленье на стену с другой ее стороны.
Оно заставляет явленья парить. А стены
делают кисть устойчивей. Наличие же стены

рано иль поздно толкает на
прохождение сквозь... Это – нужно, хоть после – нужна аптека...
Мир – один, ну а стен... Стена
есть, по сути, часть человека,
ибо знает он или не знает, а это – ген
взрослых... Лишь для детей не существует стен.

Где кончаются стены, там
начинается небо. Как молитва стен пустоте.
И та
лицо обращает и шепчет нам:
"Я – открыта. Я – не пуста".

(пер. И.Кутика).

Перевод Роберта Блая: 

It’s not a sheltered world. The noise begins over there, on the other side of the wall
where the alehouse is
with its laughter and quarrels, its rows of teeth, its tears, its chiming of clocks,
and the psychotic brother-in-law, the murderer, in whose presence
everyone feels fear.

The huge explosion and the emergency crew arriving late,
boats showing off on the canals, money slipping down into pockets
– the wrong man’s –
ultimatum piled on the ultimatum,
widemouthed red flowers who sweat reminds us of approaching war.

And then straight through the wall — from there — straight into the airy studio
in the seconds that have got permission to live for centuries.
Paintings that choose the name: “The Music Lesson”
or ” A Woman in Blue Reading a Letter.”
She is eight months pregnant, two hearts beating inside her.
The wall behind her holds a crinkly map of Terra Incognita.

Just breathe. An unidentifiable blue fabric has been tacked to the chairs.
Gold-headed tacks flew in with astronomical speed
and stopped smack there
as if there had always been stillness and nothing else.

The ears experience a buzz, perhaps it’s depth or perhaps height.
It’s the pressure from the other side of the wall,
the pressure that makes each fact float
and makes the brushstroke firm.

Passing through walls hurts human beings, they get sick from it,
but we have no choice.
It’s all one world. Now to the walls.
The walls are a part of you.
One either knows that, or one doesn’t; but it’s the same for everyone
except for small children. There aren’t any walls for them.

The airy sky has taken its place leaning against the wall.
It is like a prayer to what is empty.
And what is empty turns its face to us
and whispers:
“I am not empty, I am open.”

Yosano Akoki, Cowardice

Сказали мне, что эта дорога

меня приведёт к океану смерти,

И я с полпути повернула вспять.

С тех пор все тянутся предо мною

кривые, глухие окольные тропы…

(пер. В.Марковой)

***

They told me that the road I took

would lead me to the Sea of Death;

and from halfway along I turned back.

And ever since, all the paths I have roamed

were entangled, and crooked, and forsaken.

(unknown translator)

***

If to go by that road until the end

To the sea of death you will come I was told

Midway I turned around

being me, weak and rational.

Since then before me

crossroads and detours only continue.

(unknown translator)

***

卑怯

その路（みち）をずつと行（ゆ）くと

死の海に落ち込むと教へられ、

中途で引返した私、

卑怯（ひけふ）な利口者（りこうもの）であつた私、

それ以来、私の前には

岐路（えだみち）と 迂路（まはりみち）と

ばかりが続いてゐる。

x

"Исповедь маски" Юкио Мисима

   Читательский год начался с "Исповеди маски" Юкио Мисимы. Когда-то давно я читала "Жажду любви", и мне не понравилась эта книга. Вероятно, тот возраст и состояние души не позволили мне оценить мучения главных героев по достоинству. "Исповедь маски" доставила мне куда больше удовольствия.

   Стоит отметить невероятную откровенность этой книги. Автор говорит с читателем о таких вещах, в которых не только сложно признаться, но и сложно отрефлексировать, осмыслить. 

   Книга очень последовательна. Убедительно показана эволюция сознания человека, обреченного своей индивидуальностью на одиночество, постепенное осознание себя. 

   Мне понравилось, как на фоне поистине драматических событий, очевидцем которых становится герой, единственное, что его действительно волнует это его собственная душа, и он нисколько этого не стыдится. Далеко не каждый подросток будет настолько увлечен самокопанием, но это очень узнаваемо и живо. Я вспоминаю в этой связи "Подстрочник" о жизни Лилианы Лунгиной и уровень ее рефлексии, насколько глубоко она реагировала на происходящее вокруг. Но слишком много разного у этих героев.  

   Еще один интересный момент - эгоизм автора. Исследуя собственную душу, он не чуждался вовлечь окружающих в процесс познания себя. Эта ситуация, когда ты можешь доставить боль человеку, испортить его жизнь, и все равно идешь на это, потому что не можешь и не хочешь сдержать себя. Играть в любовь, чтобы проверить, вызовет ли это в душе какой-то отклик... Мне показалось, что эгоистичность этого мотива автора никак не обеспокоила. 

  Интересно, что читая книгу, сложно остаться наблюдателем, читатель невольно вовлекается в этот круговорот рефлексии.