Георгий Адамович

За все, за все спасибо

За все, за все спасибо. За войну,
За революцию и за изгнанье.
За равнодушно — светлую страну,
Где мы теперь «влачим существованье».
Нет доли сладостней — все потерять.
Нет радостней судьбы — скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать,
Устав дышать,
Без сил, без денег,
Без любви, в Париже… 

Ольга Берггольц

Осень

Мне осень озерного края,

как милая ноша, легка.

Уж яблочным соком играя,

веселая плоть налита.

Мы взяли наш сад на поруки,

мы зрелостью окружены,

мы слышим плодов перестуки,

сорвавшихся с вышины.

Ты скажешь, что падает время,

как яблоко ночью в саду,

как изморозь пала на темя

в каком неизвестно году...

Но круглое и золотое,

как будто одна из планет,

но яблоко молодое

тебе протяну я в ответ.

Оно запотело немного

от теплой руки и огня...

Прими его как тревогу,

как первый упрек от меня.

 

1929

Эмма Мошковская, "Слон"

Канатом привязали

Огромного слона,

Цепями приковали

У толстого столба.

Словами приказали

Огромномy слонy:

— Не уходить! — сказали.
Ушел он. Почемy?

Я к тоненькой тростиночке
Привязывал слона.

За тоненькую ниточкy —
За добрые слова:

— Роднуша слон!

Хороший слон! Ты жди, не уходи!
И слон — он не уходит.
Не может он уйти!

Пастернак

Гамлет

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.

1946 г.

Ленинград, Мандельштам

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, — так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.

Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург, я еще не хочу умирать:
У тебя телефонов моих номера.

Петербург, у меня еще есть адреса,
По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок
Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,
Шевеля кандалами цепочек дверных.

Жираф, Гумилев

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
— Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.

Ein Frühlingswind, R M Rilke

Весенний ветер

Он как судьба - рискни и соверши,

слепая повелительная сила,
которая сжигает то, что было.
(А мы о ней не ведали в тиши.)
И вот мы в долгожданном и нежданном.

И юный ветер - огненная весть
о вихрях над затихшим океаном
и безднами, и теми, кто мы есть.

И были бы. Такими, как сейчас
(Под богом убаюканные роком.)
Но ветер возвращает нас к истокам,
и взлет судьбы опережает нас.

(перевод Анатолия Гелескула)

Rainer Maria Rilke
Ein Frühlingswind

Mit diesem Wind kommt Schicksal; laß, o laß
es kommen, all das Drängende und Blinde,
vor dem wir glühen werden -: alles das.
(Sei still und rühr dich nicht, daß es uns finde.)
O unser Schicksal kommt mit diesem Winde.

Von irgendwo bringt dieser neue Wind,
schwankend vom Tragen namenloser Dinge,
über das Meer her was wir sind.

.... Wären wirs doch. So wären wir zuhaus.
(Die Himmel stiegen in uns auf und nieder.)
Aber mit diesem Wind geht immer wieder
das Schicksal riesig über uns hinaus.

Олег Григорьев

Сидел я в камере-одиночке,
А какая-то девушка сидела выше.
Говорит: "Похлопай себя ладошкой,
Чтобы я тебя слышала".

Она мне спустила на нитке
Локон своих волос.
А я был острижен наголо,
Зато щетиной порос.

Я вылепил ей из хлеба
Человечка мужского,
Она к нему прилепила
Человечка другого.

К его голове я приклеил
Локон её волос.
Потом нас по разным точкам
Тесный "столыпин" развёз.

А тех человечков с полки
Ночью украла крыса:
Один человечек в локонах,
Другой человечек лысый.

...

Жену свою я не хаю
И никогда не брошу ее.
Это со мной она стала плохая,
А взял-то ее я хорошую.

...

Горькие, длинные слезы из глаз по щекам на плечи
Как парафин из свечек
Каплют,
Пол протыкают,
Соседи снизу визжат —
Слезы мои черепа им насквозь прожигают.

А семечки от яблоков
Решил я закопать.
Не надо будет яблоки
На рынке покупать.

Один человек жил боком,
Другой — спиной,
А Сатана представлялся Богом,
А Бог прикидывался Сатаной.

А семечки от яблоков
Решил я растоптать —
Не надо будет яблоки
С веток собирать.

...

Человек в моей голове поселился,
Двигает мебелью, кашляет и ругается.
Ходит из угла в угол по комнате,
Голова моя из стороны в сторону качается.

Я травлю его спиртом и кодеином.
Выкуриваю гашишем и табаком.
А он опрокидывает ящики с инструментами,
И вбивает гвозди в затылок молотком.

...

Всю ночь Петров в тифу горел,

А к утру стал холодным.

Его из зоны унесли,

И стал Петров свободным.

...

Стали лужи хрустящими,
Мороз все сильней и сильней,
Прохожие падают чаще
И - по возгласам - все больней.
А завтра выпадет снег,
И будет зима целый век.

...

Далеко зашел я в искусстве

Мимикрии и камуфляжа -

Пишу - большая капуста,

Думая - крупная кража.

...

Чтоб на льду не растянуться

Лег Сазонов на живот:

Ведь не может поскользнуться,

Кто не ходит, а ползет.

...

Сизов умер.

Но ожил снова.

Сизова скрутили,

Сизова связали,

Похоронили живого.

...

Как у крупной птицы

Отрастил я крылья.

У соседей лица

Вытянулись в рылья.

...

Люди куда-то стоят - прямо, потом назад, 

В подворотню, сквозь дом, 

В угол и снова кругом. 

Мы проверили с другом: 

Ни лавки, ни продавца. 

Люди просто стоят друг за другом 

Без начала и без конца. 

Александр Месропян

что слышно в широком шуме дубовых крон

что скажешь врачу если завтра пойдешь к врачу

что ночь наступает сразу со всех сторон

как это      как сам не знаю чего хочу

что вертится слово какое-то на языке

что совесть какая-то мучает ни за что

всю ночь вспоминал о невнятном бухом мужике

одетом в какого-то цвета пальто-шмальто

спросил закурить и прошамкал Ну, как ты брат?

Кого-нибудь видел из наших?      Давай      Спешу

потом обернулся         Эй, слушай, ты не виноват 

что дальше не разобрал сквозь широкий шум

<…>

вот вам причины рисуя ангелов

не отказываться от ярких красок

1. даже рисуя ангелов

2. нам все равно зима

3. нас все равно не спасти

4. четверть века назад в метро напротив меня

сидела мулатка на девятом уже наверное месяце

с красным шарфом и такими глазами

что я как дурак проехал до юго-западной

и долго потом не мог понять что я здесь делаю

5. до сих пор не понимаю

6. пакет разорвался и мандарины рассыпались

7. сосед Мыкола забил к Новому году свинью

и сквозь прибывающий снег

все равно

проступает кровь

8. ангелы есть

9. смутно и совсем не холодно

10. их все равно не спасти

и т. д.

n. все равно

<…>

проснулся от кашля      и больше уснуть не вышло

негромко оделся и просто пошел вдоль канала

от дома на запад      хотел насовсем      но неважно

над смутной водой в пять утра никого не летало

трава была мертвою   хрупкой      любви не хватило

всё вовремя остановить      никогда не хватало

он помнил слова   но никак не мог вспомнить мотива

и это достало его      а кого б не достало

 

земля холодна была и велика         не по росту

вас там не стояло      а я там живу по привычке

и он возвратился      нет   не испугался      а просто

закончились спички         сказал что закончились   спички

Александр Месропян

 в пространстве Армении речь мне моя не впрок

как после потопа першит в пересохшем горле
как вызубрив вечером утром забыл урок
и грифельный мрак за спиной и базарный город

во времени длинном уже далеки и кровь
уже горяча но еще не настолько больно
чтоб эту привитую к черствым камням любовь
душой не кривя можно было назвать любовью

о чем же тогда? я бы мог и не тратить слов
но только теперь словно за руку взял Вергилий
из возраста страха темных пустых углов
я перехожу в возраст страха пустых усилий

как просто построить маленькую страну
сначала большую строишь
потом теряешь
теряешь
теряешь
теряешь
еще теряешь
и получаешь в итоге маленькую страну

похоже судьба не стоит сказанного о ней
о чем же тогда? о вере? о птице достигшей брега?
но это почти случайность даже для оных дней
похоже и впрямь кроме смерти смертному нет ночлега

и время руин длиннее чем длинный мотив зурны
длиннее чем оправданье когда оправдаться нечем
так долго что успеваешь не только поверить в сны
но даже запомнить несколько слов этой древней речи

правда не впрок в пространстве диаспоры степь да снег
я выживу постепенно запомнить всех безымянно
как после потопа как женщину вернее как жест бог-с-ней
за час с небольшим полета с конфеткой мятной

(1989)

The Road Not Taken by Robert Frost

Two roads diverged in a yellow wood,
And sorry I could not travel both
And be one traveler, long I stood
And looked down one as far as I could
To where it bent in the undergrowth;

Then took the other, as just as fair,
And having perhaps the better claim
Because it was grassy and wanted wear,
Though as for that the passing there
Had worn them really about the same,

And both that morning equally lay
In leaves no step had trodden black.
Oh, I kept the first for another day!
Yet knowing how way leads on to way
I doubted if I should ever come back.

I shall be telling this with a sigh
Somewhere ages and ages hence:
Two roads diverged in a wood, and I,
I took the one less traveled by,
And that has made all the difference. 

Бескомпромиссный Илья Валерьевич

не стану скрывать –
мне нравятся революции
охотно признаюсь –
мое любимое божество –
Шива, Разрушитель Миров
(я видел его однажды
во время кислотного трипа
в черно-оранжевом небе
жонглирующего черепами вселенных)

мне противны те, кто цепляются
за утлые остовы
человеческих иллюзий –
социальное положение, нацию,
расу, империю, церковь, так называемые
незыблемые научные истины
или семейные ценности

в конце концов, они, разумеется,
все равно побеждают

Хотя часть из них гибнет,
рассеченная сверкающей ваджрой,
новые выползают из земли,
словно черви после дождя

однако тот волшебный миг,
когда они корчатся в ужасе
в потревоженной навозной куче!

как жаль, что за короткую
человеческую жизнь
такое можно увидеть
от силы два-три раза

*

в период
борьбы с длинными волосами
в школе
где я учился
директриса
выставляла у входа
патруль
из числа сознательных комсомольцев
вооруженных ножницами

комсомольцы
отлавливали волосатиков
и отсекали им локоны
с одной стороны головы
после чего
жертва
была вынуждена
бежать в парикмахерскую
и стричься
под уставной полубокс

я тоже был волосатиком

лязг холодных ножниц

я до сих пор слышу его
у себя над ухом
днем и ночью
чувствую
прикосновение холодного металла
к коже
вскакиваю с криком
в середине ночи

включаю телевизор
и слышу металлический лязг
читаю иную статью в газете
и прикрываю рукой
ухо

люди с ножницами
любители символической кастрации
завистливые импотенты
хозяева трусливых маленьких гильотин

вам не хватило смелости
сразу отрезать мне голову

рано или поздно
наступит время
расплаты за педагогические ошибки

*

деньги – это фантики
от будущих конфет
фантиков можно напечатать сколько угодно
конфет все равно на всех не хватит

с перекошенными лицами
с хитрыми улыбками
с идиотскими ухмылками
они едут менять свои фантики
на другие фантики
вкладывать фантики в предприятия
по производству фантиков
приобретать фантики
которые приносят в год по четырнадцать новых
фантиков

вцепившись костлявыми пальцами в груду фантиков
раскрыв беззубые рты
в предсмертном крике
встретят неумолимый взгляд

Творца Миров
Господина Вечности

*

время ускоряется
но мы не замечаем этого
потому что ускоряемся вместе с ним
пространство сжимается
но мы и этого не замечаем
потому что тоже сжимаемся

(сравните восторг, испытанный Колумбом при виде песчаных берегов Сан-Сальвадора, и безразличие, которое испытывает господин Лекок, член совета директоров из Страсбурга, каждый раз когда колеса его «Конкорда» касаются ВПП аэропорта им. Кеннеди)

пока у нас был Бог
мы обладали вечностью
которая не ускоряется
и не сжимается
с ее помощью мы могли измерять
пространство & время

но с тех пор Бог умер
тамагочи в кармане у рассеянной девочки
мы мечемся с все возрастающей скоростью
в крохотной тесной Вселенной
переполненной просроченными желаниями
и отложенным на завтра счастьем

As I Walked Out One Evening by WH Auden

As I walked out one evening,
   Walking down Bristol Street,
The crowds upon the pavement
   Were fields of harvest wheat.

And down by the brimming river
   I heard a lover sing
Under an arch of the railway:
   ‘Love has no ending.

‘I’ll love you, dear, I’ll love you
   Till China and Africa meet,
And the river jumps over the mountain
   And the salmon sing in the street,

‘I’ll love you till the ocean
   Is folded and hung up to dry
And the seven stars go squawking
   Like geese about the sky.

‘The years shall run like rabbits,
   For in my arms I hold
The Flower of the Ages,
   And the first love of the world.'

But all the clocks in the city
   Began to whirr and chime:
‘O let not Time deceive you,
   You cannot conquer Time.

‘In the burrows of the Nightmare
   Where Justice naked is,
Time watches from the shadow
   And coughs when you would kiss.

‘In headaches and in worry
   Vaguely life leaks away,
And Time will have his fancy
   To-morrow or to-day.

‘Into many a green valley
   Drifts the appalling snow;
Time breaks the threaded dances
   And the diver’s brilliant bow.

‘O plunge your hands in water,
   Plunge them in up to the wrist;
Stare, stare in the basin
   And wonder what you’ve missed.

‘The glacier knocks in the cupboard,
   The desert sighs in the bed,
And the crack in the tea-cup opens
   A lane to the land of the dead.

‘Where the beggars raffle the banknotes
   And the Giant is enchanting to Jack,
And the Lily-white Boy is a Roarer,
   And Jill goes down on her back.

‘O look, look in the mirror,
   O look in your distress:
Life remains a blessing
   Although you cannot bless.

‘O stand, stand at the window
   As the tears scald and start;
You shall love your crooked neighbour
   With your crooked heart.'

It was late, late in the evening,
   The lovers they were gone;
The clocks had ceased their chiming,
   And the deep river ran on. 


// One of my absolute favorites.

Refugee Blues by WH Auden

Say this city has ten million souls,
Some are living in mansions, some are living in holes:
Yet there's no place for us, my dear, yet there's no place for us.

Once we had a country and we thought it fair,
Look in the atlas and you'll find it there:
We cannot go there now, my dear, we cannot go there now.

In the village churchyard there grows an old yew,
Every spring it blossoms anew:
Old passports can't do that, my dear, old passports can't do that.

The consul banged the table and said,
"If you've got no passport you're officially dead":
But we are still alive, my dear, but we are still alive.

Went to a committee; they offered me a chair;
Asked me politely to return next year:
But where shall we go to-day, my dear, but where shall we go to-day?

Came to a public meeting; the speaker got up and said;
"If we let them in, they will steal our daily bread":
He was talking of you and me, my dear, he was talking of you and me.

Thought I heard the thunder rumbling in the sky;
It was Hitler over Europe, saying, "They must die":
O we were in his mind, my dear, O we were in his mind.

Saw a poodle in a jacket fastened with a pin,
Saw a door opened and a cat let in:
But they weren't German Jews, my dear, but they weren't German Jews.

Went down the harbour and stood upon the quay,
Saw the fish swimming as if they were free:
Only ten feet away, my dear, only ten feet away.

Walked through a wood, saw the birds in the trees;
They had no politicians and sang at their ease:
They weren't the human race, my dear, they weren't the human race.

Dreamed I saw a building with a thousand floors,
A thousand windows and a thousand doors:
Not one of them was ours, my dear, not one of them was ours.

Stood on a great plain in the falling snow;
Ten thousand soldiers marched to and fro:
Looking for you and me, my dear, looking for you and me. 

Пелевин

Два матроса в лесу
обращаются к ветру и сумраку‚
Рассекают листву
жёсткой кожей широких плечей.
Их сердца далеко‚
под ремнями‚ патронными сумками‚
А их ноги‚ как сваи‚
спускаются в сточный ручей.
Император устал.
Ведь дорога от леса до города —
Это локтем поддых
и ещё на колене ушиб‚
Чьи-то лица в кустах‚
санитары‚ плюющие в бороду‚
И другие плоды
разложения русской души.
Он не слышит ни клятв‚
ни фальшивых советов зажмуриться‚
Ни их «ёб твою мать»‚
ни как бьётся о землю приклад —
Император прощается
с лесом‚ закатом и улицей‚
И ему наплевать
на всё то‚ что о нём говорят.
Он им крикнет с пенька:
«In the midst of this stillness and sorrow,
In these days of distrust
may be all can be changed — who can tell?
Who can tell what will come
to replace our visions tomorrow
And to judge our past?»
Вот теперь я сказал‚ что хотел.

Поль Элюар

Наступает рассвет я люблю тебя в жилах моих
еще ночь
Я всю ночь смотрел на тебя
Мне так много еще предстоит угадать
Я в спасительность сумрака верю
Он вручает мне власть
Окутать любовью тебя
Разжечь в тебе жажду
Жить в глубинах моей неподвижности
Твою сущность раскрыть
Избавленье тебе принести и тебя потерять
Днем невидимо пламя.

Ты уйдешь и откроются двери в рассвет
Ты уйдешь и откроются двери в меня.

(Перевод М. Н. Ваксмахера)

G K Chesterton, from The Flying Inn

In the city set upon slime and loam
They cry in their parliament 'Who goes home?'
And there is no answer in arch or dome,
For none in the city of graves goes home.
Yet these shall perish and understand,
For God has pity on this great land.
Men that are men again; who goes home?
Tocsin and trumpeter! Who goes home?
For there's blood on the field and blood on the foam,
And blood on the body when man goes home.
And a voice valedictory—Who is for Victory?
Who is for Liberty? Who goes home?

Emilie Dickinson

Let down the bars, O Death!
The tired flocks come in
Whose bleating ceases to repeat,
Whose wandering is done.

Thine is the stillest night,
Thine the securest fold;
Too near thou art for seeking thee,
Too tender to be told.

***

Смерть, отопри врата –
Впусти своих овец! 
Скитаньям положи предел,
Усталости – конец.

Твоя овчарня – ночь,
Озноб и тишина – 
Невыносимо Ты близка –
Немыслимо нежна.

(Перевод Григория Кружкова).

Miyazawa Kenji, Ame ni mo makezu

Есть важное для японской культуры стихотворение Кэндзи Миядзавы 'Ame ni mo makezu'. Оно входит в любой западный альманах японской поэзии, дети учат его в школе и т.д. И, как это часто бывает с переводами поэзии, необходимо прочитать несколько вариантов, чтобы сложилась ясная картина. Я прочла как минимум полдюжины, и всем неуловимо чего-то не хватало. Мне нравится стихотворение, хотя его этическое послание мне не совсем близко. Заметьте также, как сильно отличается работа японского переводчика от остальных. Где-то в сети есть также перевод на русский.

bending neither to the rain
nor to the wind
nor to the snow nor summer heat
firm in body, yet
unfettered by desire
never losing one’s temper
and always quietly smiling
eating four cups of brown rice
with miso soup and a few vegetables each day
in all maters
putting oneself last
watching and listening, and understanding
and never forgetting
in the shade of a pine grove
living in a small thatch hut
if there is a sick child in the east
he goes and tends him
if there is a tired mother in the west
he goes and shoulders her load
if someone is dying in the south,
he goes and calms their fears
if there is a quarrel to the north,
he goes and demands they put an end to their pettiness
during times of drought, he sheds tears
in cool summers, fearing for the harvest, he walks nervously
considered a fool by all
neither praised
nor blamed
such a person
I long to be

Translation by Geoffrey Bownas and Anthony Thwaite.

***

neither yielding to rain
nor yielding to wind
yielding neither to
snow nor to summer heat
with a stout body
like that
without greed
never getting angry
always smiling quietly
eating one and a half pints of brown rice
and bean paste and a bit of
vegetables a day
in everything
not taking oneself
into account
looking listening understanding well
and not forgetting
living in the shadow of pine trees in a Weld
in a small
hut thatched with miscanthus
if in the east there’s a
sick child
going and nursing
him
if in the west there’s a tired mother
going and carrying
for her
bundles of rice
if in the south
there’s someone
dying
going
and saying
you don’t have to be
afraid
if in the north
there’s a quarrel
or a lawsuit
saying it’s not worth it
stop it
in a drought
shedding tears
in a cold summer
pacing back and forth lost
called
a good-for-nothing
by everyone
neither praised
nor thought a pain
someone
like that
is what I want
to be

Translation by Hiroaki Sato.

***

Be not defeated by the rain, Nor let the wind prove your better.
Succumb not to the snows of winter. Nor be bested by the heat of summer.
Be strong in body. Unfettered by desire. Not enticed to anger. Cultivate a quiet joy.
Count yourself last in everything. Put others before you.
Watch well and listen closely. Hold the learned lessons dear.
A thatch-roof house, in a meadow, nestled in a pine grove's shade.
A handful of rice, some miso, and a few vegetables to suffice for the day.
If, to the East, a child lies sick: Go forth and nurse him to health.
If, to the West, an old lady stands exhausted: Go forth, and relieve her of burden.
If, to the South, a man lies dying: Go forth with words of courage to dispel his fear.
If, to the North, an argument or fight ensues:
Go forth and beg them stop such a waste of effort and of spirit.
In times of drought, shed tears of sympathy.
In summers cold, walk in concern and empathy.
Stand aloof of the unknowing masses:
Better dismissed as useless than flattered as a "Great Man".
This is my goal, the person I strive to become.

Translation by David Sulz.

The Rolling English Road, G.K. Chesterton

Before the Roman came to Rye or out to Severn strode,
The rolling English drunkard made the rolling English road.
A reeling road, a rolling road, that rambles round the shire,
And after him the parson ran, the sexton and the squire;
A merry road, a mazy road, and such as we did tread
The night we went to Birmingham by way of Beachy Head.

I knew no harm of Bonaparte and plenty of the Squire,
And for to fight the Frenchman I did not much desire;
But I did bash their baggonets because they came arrayed
To straighten out the crooked road an English drunkard made,
Where you and I went down the lane with ale-mugs in our hands,
The night we went to Glastonbury by way of Goodwin Sands.

His sins they were forgiven him; or why do flowers run
Behind him; and the hedges all strengthening in the sun?
The wild thing went from left to right and knew not which was which,
But the wild rose was above him when they found him in the ditch.
God pardon us, nor harden us; we did not see so clear
The night we went to Bannockburn by way of Brighton Pier.

My friends, we will not go again or ape an ancient rage,
Or stretch the folly of our youth to be the shame of age,
But walk with clearer eyes and ears this path that wandereth,
And see undrugged in evening light the decent inn of death;
For there is good news yet to hear and fine things to be seen,
Before we go to Paradise by way of Kensal Green.