Ольга Берггольц

Осень

Мне осень озерного края,

как милая ноша, легка.

Уж яблочным соком играя,

веселая плоть налита.

Мы взяли наш сад на поруки,

мы зрелостью окружены,

мы слышим плодов перестуки,

сорвавшихся с вышины.

Ты скажешь, что падает время,

как яблоко ночью в саду,

как изморозь пала на темя

в каком неизвестно году...

Но круглое и золотое,

как будто одна из планет,

но яблоко молодое

тебе протяну я в ответ.

Оно запотело немного

от теплой руки и огня...

Прими его как тревогу,

как первый упрек от меня.

 

1929

***

Чуж–чуженин, вечерний прохожий,

хочешь — зайди, попроси вина.

Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий,

теплая пыль остывать должна...

 

Кружева занавесей бросают

на подоконник странный узор...

Слежу по нему, как угасает

солнце мое меж дальних гор...

 

Чуж–чуженин, заходи, потолкуем.

Русый хлеб ждет твоих рук.

А я все время тоскую, тоскую —

смыкается молодость в тесный круг.

 

Расскажи о людях, на меня не похожих,

о землях далеких, как отрада моя...

Быть может, ты не чужой, не прохожий,

быть может, близкий, такой же, как я?

 

Томится сердце, а что — не знаю.

Всё кажется — каждый лучше меня;

всё мнится — завиднее доля чужая,

и все чужие дороги манят...

 

Зайди, присядь, обопрись локтями

о стол умытый — рассказывай мне.

Я хлеб нарежу большими ломтями

и занавесь опущу на окне...

 

1927 или 1928

Аленушка

1

 

Когда весна зеленая

затеплится опять —

пойду, пойду Аленушкой

над омутом рыдать.

Кругом березы кроткие

склоняются, горя.

Узорною решеткою

подернута заря.

 

А в омуте прозрачная

вода весной стоит.

А в омуте–то братец мой

на самом дне лежит.

 

На грудь положен камушек

граненый, не простой...

Иванушка, Иванушка,

что сделали с тобой?!

 

Иванушка, возлюбленный,

светлей и краше дня,—

потопленный, погубленный,

ты слышишь ли меня?

 

Оболганный, обманутый,

ни в чем не виноват —

Иванушка, Иванушка,

воротишься ль назад?

 

Молчат березы кроткие,

над омутом горя.

И тоненькой решеткою

подернута заря...

 

2

 

Голосом звериным, исступленная,

я кричу над омутом с утра:

«Совесть светлая моя, Аленушка!

Отзовись мне, старшая сестра.

 

На дворе костры разложат вечером,

смертные отточат лезвия.

Возврати мне облик человеческий,

светлая Аленушка моя.

 

Я боюсь не гибели, не пламени —

оборотнем страшно умирать.

О, прости, прости за ослушание!

Помоги заклятье снять, сестра.

 

О, прости меня за то, что, жаждая,

ночью из звериного следа

напилась водой ночной однажды я...

Страшной оказалась та вода...»

 

Мне сестра ответила: «Родимая!

Не поправить нам людское зло.

Камень, камень, камень на груди моей.

Черной тиной очи занесло...»

 

...Но опять кричу я, исступленная,

страх звериный в сердце не тая...

Вдруг спасет меня моя Аленушка,

совесть отчужденная моя?

 

1940

***

Как на озерном хуторе

с Крещенья ждут меня —

стреножены, запутаны

ноги у коня...

 

Там вызорили яро

в киноварь дугу

и пращурный, угарный

бубенчик берегут...

 

Встречали неустанно

под снежный синий порск,

а я от полустанка

за сотню лет и верст...

 

Встречали, да не встретили,

гадали — почему?

...Полночный полоз метил

обратную кайму...

 

И пел полночный полоз

сосновой стороной,

как в тот же вечер голос —

далекий голос мой:

 

«Ты девять раз еще — назад

вернешься, не взглянув

сквозь финские мои глаза

в иную глубину...

 

Вернись, забыть готовый,

и путы перережь,

пусть конские подковы

дичают в пустыре...

 

И киноварь не порти зря,

и в омут выкинь бубенец —

на омутах,

    на пустырях

моя судьба

        и мой конец...»

 

1927 или 1928

Слепой

Вот ругань плавает, как жир,

пьяна и самовита.

Висят над нею этажи,

гудят под нею плиты,

и рынок плещется густой,

как борщ густой и пышный,

а на углу сидит слепой,

он важен и напыщен.

Лицо рябее решета,

в прорехи брезжит тело.

А на коленях отперта

слепая книга смело.

А женщины сомкнули круг,

все в горестях, в поту,

следят за пляской тощих рук

по бледному листу.

За потный рыжий пятачок,

за скудный этот звон

судьбу любой из них прочтет

по мягкой книге он.

И каждая уйдет горда

слепым его ответом...

Но сам гадатель не видал

ни женщин и ни света...

Всё смыла темная вода...

К горстям бутылка льнет,

и влага скользкая тогда

качает и поет.

И видит он тогда, что свет

краснеет густо, вязко,

что линий не было и нет,

и нет иной окраски...

И вот когда он для себя

на ощупь ждет пророчеств,

гнусаво матерясь, скорбя,

лист за листом ворочая.

Но предсказанья ни к чему,

и некому сказать,

что смерть одна вернет ему

небывшие глаза.

 

1927 или 1928

Бессонница 

В предутрии деревня,

лесная сторона.

И слухом самым древним

бессонница полна.

 

Пыхтят и мреют кочки

у залежей озер.

Над кладом кличет кочет

в двенадцатый дозор.

 

А в чаще бродят лоси,

туман на их рогах,

глядят, обнюхав росы,

за синие лога.

 

К осокам тянут утки —

прохладны крылья всех;

и теплый заяц чутко

привстал в сыром овсе...

 

Мой милый где–то дрогнет

за кряквами пошел.

Тревожен пыж у дроби,

и холод словно шелк.

 

...Предутреннему зверю,

ночному ковылю,

тебе и кладу – верю,

как песне, и люблю...

 

1927 или 1928

Зáметь

Зáметь, зáметь! Как легчает сердце,

Если не подумать о себе,

Если белое свистит и вертится

По глухой осине–голытьбе...

 

Я не знаю — кто я, для кого я,

Чьи сегодня брови отогреть?

Верно то, что за сугробным воем

Вязнет полночь в жухлой проворе...

 

— Задыхается, синеет, молит...

Не моя ль то песня, не моя ль?

Заметь, ты пророчествуешь, что ли,

Накипая мукой по краям?

 

Ей ли, проще радужного ситца

Растянув пургой спаленный рот,—

 Посинеть, задохнуться и биться

У чужих заборов и ворот?..

 

Не хочу! Не верится, не верится

Наколдованной такой судьбе

...Как легчает, как пустеет сердце,

Если не подумать о себе.

 

1927–1928

***

 

Галдарейка, рыжеватый снег,

небо в наступившем декабре,

хорошо и одиноко мне

на заставском замершем дворе.

 

Флигель окна тушит на снегу,

и деревья тонкие легки.

Не могу укрыться, не могу

от ночного инея тоски,

если небо светится в снегу,

если лай

      да дальние гудки...

 

Вот седой, нахохленный сарай

озарит рыданье петуха —

и опять гудки,

        и в переулке лай,

и заводу близкому вздыхать...

 

Всё я жду –

      придешь из–за угла,

где фонарь гадает на кольцо.

Я скажу:

      «Я — рада!

      Я ждала...

У меня холодное лицо...»

 

Выпал снег... С заводов шли давно.

«Я ждала не только эту ночь.

Лавочка пушиста и мягка.

Ни в душе,

       ни в мире не темно,

вздрагивает на небе слегка...»

 

Но ложится иней на плечах.

За тремя кварталами пыхтит

темный поезд, уходящий в час

на твои далекие пути...

 

1927 или 1928

Детскосельский парк

Вот город, я и дом — на горизонте дым

за сорокаминутным расстояньем...

Сады прекрасные, осенние сады

в классическом багряном увяданье!

 

И странствует щемящий холодок,

он пахнет романтичностью струи,

замшелою фонтанною водой,

гранитом портиков

           и щелями руин.

 

А лукоморье смеркнется вблизи,

не узнанное робкими стихами.

И Делия по берегу скользит,

обветренною статуей стихая...

 

Сады прекрасные!

            Я первый раз

аллеи ваши в узел завязала,

но узнаю по смуглым строфам вас

от ямбов опьяненными глазами,

которые рука его слагала.

 

1927 или 1928

***

 

О, наверное, он не вернется,

волгарь и рыбак, мой муж!

О, наверное, разобьется

голубь с горькою вестью к нему..

 

Мать, останься, останься у двери

пойду его отыскать.

Только темным знаменьям верит

полночь — тело мое — тоска.

 

А если он возвратится,

из мира шагнет за порог —

вот платок зеленого ситца,

мой веселый девий платок.

 

Вот еще из рябины бусы,

передай и скажи: «Ушла!»

С головой непокрыто–русой,

босиком, глазами светла...

 

А если придет с другою,

молчи и не плачь, о мать.

Только ладанку с нашей землею

захвати и уйди сама.

 

Март — апрель 1927 или 1928

Бабье лето

Есть время природы особого света,

неяркого солнца, нежнейшего зноя.

Оно называется

             бабье лето

и в прелести спорит с самою весною.

 

Уже на лицо осторожно садится

летучая, легкая паутина...

Как звонко поют запоздалые птицы!

Как пышно и грозно пылают куртины!

 

Давно отгремели могучие ливни,

всё отдано тихой и темною нивой...

Всё чаще от взгляда бываю счастливой,

всё реже и горше бываю ревнивой.

 

О мудрость щедрейшего бабьего лета,

с отрадой тебя принимаю... И всё же,

любовь моя, где ты, аукнемся, где ты?

А рощи безмолвны, а звезды всё строже...

 

Вот видишь – проходит пора звездопада,

и, кажется, время навек разлучаться...

...А я лишь теперь понимаю, как надо

любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.

 

1956, 1960

***

 

Знаю, знаю — в доме каменном

Судят, рядят, говорят

О душе моей о пламенной,

   Заточить ее хотят.

За страдание за правое,

За неписаных друзей

Мне окно присудят ржавое,

   Часового у дверей...

1938

К песне

Очнись, как хочешь, но очнись во мне –

в холодной, онемевшей глубине.

 

Я не мечтаю – вымолить слова.

Но дай мне знак, что ты еще жива.

 

Я не прошу надолго – хоть на миг.

Хотя б не стих, а только вздох и крик.

 

Хотя бы шепот только или стон.

Хотя б цепей твоих негромкий звон.

 

1951

***

 

Когда ж ты запоешь, когда

откроешь крылья перед всеми?

О, возмести хоть миг труда

в глухонемое наше время!

Я так молю — спеша, скорбя,

молю невнятно, немо, глухо...

Я так боюсь забыть тебя

под непрерывной пыткой духа.

Чем хочешь отомсти: тюрьмой,

безмолвием, подобным казни,

но дай хоть раз тебя — самой,

одной —

       прослушать без боязни.

……………

 

1951